ВСТРЕЧА В КРЕМЛЕ

(ПОЭТ ЛЕОНИД МАРТЫНОВ) 

Продолжаем публиковать заметки Юрия Михайловича Каменского – известного московского металлурга, участника необычных марафонов и свидетеля ряда интереснейших событий.

В 1974 году Государственной премии был удостоен спектакль МХАТа «Сталевары». Этому предшествовали некоторые события, которые оказались связанными с Московским металлургическим заводом «Серп и молот». Приняв к постановке пьесу Г. Бокарева, режиссёры и артисты прославленного театра решили, что для глубокого проникновения в описанные драматургом коллизии и характеры им не хватает собственного знания, ощущения среды, в которой разворачивается действие пьесы. И они обратились к руководству завода, получили согласие на помощь и поддержку и в течение нескольких недель осваивали заводскую атмосферу – в прямом и переносном смысле. Основное время они провели в первом мартеновском цехе, но пару раз были и в нашем, втором мартеновском. Особенно их интересовало, действительно ли жизненны те конфликты, на которых держался внутренний накал пьесы. Но, как выяснилось, и изобразительная сторона горячего труда сталеваров их интересовала не меньше. Поэтому, когда мы пришли на премьеру спектакля и во втором акте увидели на сцене МХАТа настоящую рабочую площадку мартеновского цеха, и когда артисты театра, одетые в рабочие спецовки, профессионально, классно проводили заправку печей, а в воздухе (до сих пор не понимаю – как был создан этот оптический эффект?) надо всей сценой повисла мельчайшая магнезитовая пыль – зал взорвался бурными аплодисментами, которым позавидовал бы сам Шекспир...

Теперь понятно, почему на торжественную церемонию по вручению Государственных премий за 1974 год, которая проходила в Кремле, в одном из залов Большого Кремлёвского дворца, в числе других гостей была приглашена и группа металлургов «Серпа и молота»...

Пришли мы туда в точно оговоренное время по пригласительным именным билетам, прошли через ворота Спасской башни, и нас провели в вестибюль здания, где должна была состояться торжественная церемония.

Оказалось, что среди лауреатов Государственной премии за 1974 год был и известный советский поэт Леонид Мартынов. В шестидесятые – семидесятые годы его талант расцвёл новыми красками. Один за другим вышло несколько стихотворных сборников, включавших стихи, поэмы, а также многочисленные переводы – от античных авторов и поэтов средневековья до поэтов наших союзных республик и зарубежных стран. Помню, что я ощутил внутреннюю дрожь, когда после завершения торжественной церемонии вручения Государственных премий, после поздравлений артистов и режиссёров спектакля «Сталевары», подошёл к Леониду Мартынову и поздравил его с высокой наградой. Мне хотелось выразить свое искреннее восхищение стихами этого замечательного поэта, такими, как

И вскользь мне бросила змея:

«У каждого судьба своя...»

Но я-то знал, что так нельзя –

Жить, извиваясь и скользя...

Или:

Что-то физики в почете,

Что-то лирики в загоне –

Дело не в сухом расчёте,

Дело в мировом законе...

Из этих четырёх строчек выросли знаменитые диспуты шестидесятых годов...

За неимением другого (в Кремль с собой ничего лишнего брать не положено...) я взял свой входной билет с приглашением на торжественную процедуру и, написав на его обратной стороне несколько тёплых слов, вручил Леониду Мартынову, пожелал крепкого здоровья и дальнейших творческих успехов – и отошёл в сторонку, чтобы не злоупотреблять его вниманием...

Потом мы, представители завода, походили по этому залу и прилегающим анфиладам – всё-таки не часто приходится бывать в Кремле!

Наконец стало ясно, что торжественная процедура подошла к концу, пора и честь знать... Сдержанные молодые люди помогли добраться до гардероба, я не спеша оделся, подошёл к выходной двери, вышел наружу. Уже стемнело. И тут я неожиданно вновь увидел Леонида Мартынова. Он явно дожидался кого-то, поглядывая на ручные часы и прохаживаясь туда и обратно...

Я подошёл к нему – и тут оказалось, что Леонид Николаевич дожидается ... меня:

–  Понимаете, на выходе у меня потребовали пропуск в Кремль – и тогда я понял, что без меня вам отсюда не выйти...

И он протянул мне мой документ с «автографом» на обратной стороне!

Можете представить себе ту гамму ощущений, которая охватила меня...

Мы направились к Спасской башне, отдали свои пропуска, а часовые отдали нам честь... Вышли на Красную площадь, повернули влево. Площадь почти пуста... Мы направились к Историческому музею. Леонид Николаевич спросил, чем я занимаюсь. Я ответил, что работаю старшим мастером на заводе «Серп и молот», и, помедлив («эх, была не была!») признался, что пишу стихи. Сердце колотилось, когда я спросил: «Можно я прочитаю Вам небольшое стихотворение?»

Он согласился послушать. Мы шли, а я читал:

РАБОТА

Мы в строках свои раздумья итожим,

А критики цедят, прикрыв зевоту:

– Стихи ничего, но одно и то же –

работа, работа и снова работа...

И мы, уступая, порою лукавим –

но жизнь

сдирает со строк позолоту...

А всё-таки в стали,

и в слове, и в славе –

работа,

работа

и снова – работа!

Леонид Мартынов искоса глянул на меня... Я осмелел – и спросил:

– Можно, ещё одно? Небольшое...

– Ну, давайте...

ПЕРЕВОДЧИК

А что такое «п е р е в о д ч и к»?

Пустой

бумаги переводчик?

Через границу переводчик

Того, кто шёл издалека?..

Я вам отвечу: это – лётчик,

познавший небо;

пулемётчик,

не отступивший;

и разведчик,

добывший ночью «языка»...

Мартынов хмыкнул и сказал:

– У меня тоже есть стихи о переводчике...

В это время мы оказались у Исторического музея. Леонид Николаевич сказал, указывая на спуск к Манежной площади:

– Мне сюда, в метро. А вам?

Я был переполнен чувствами от такого неожиданного общения с поэтом, но мне не хотелось показаться навязчивым. И я ответил:

– А мне туда – и показал на улицу имени 25 Октября (ныне Никольскую), хотя на самом деле мне нужно было в то же метро... И мы расстались.

...Потом я решил найти те стихи о переводчике, о которых упомянул Леонид Мартынов. Сначала в двухтомнике «Стихотворения и поэмы», вышедшем в 1965 году, я обнаружил стихотворение о женщине-переводчике, которая весь день крутилась в водовороте событий, связанных с приездом иностранного гостя, и под конец безумно устала. Но это было не то... А вот во втором томе я нашёл большой прозаический текст, который назывался «Проблемы перевода». Стал читать, и внезапно обнаружил, что это не проза, а стихи, только записанные из какой-то «военной хитрости» или из озорства в строчку...

Не могу не воспользоваться случаем, чтобы познакомить читателя с этим замечательным произведением, которое я для удобства чтения переписал всё-таки в стихотворной форме:

ПРОБЛЕМА ПЕРЕВОДА

Я вспомнил их, и вот они пришли.

Один в лохмотьях был, безбров и чёрен.

Схоластику отверг он, непокорен,

За что и осуждён был, опозорен,

И, говорят, не избежал петли.

То был Вийон.

Второй был пьян и вздорен.

Блаженненького под руки вели,

А он взывал: «Пречистая, внемли!

Житейский путь мой каменист и торен.

Кабатчикам попал я в кабалу.

Нордау Макса принял я хулу,

Да и его ли только одного!»

То был Верлен.

А спутник у него

Был юн, насмешлив, ангелообразен,

И всякое творил он волшебство,

Чтоб всё кругом сияло и цвело:

Слезу, плевок и битое стекло

преображал в звезду, в цветок, в алмаз он

и в серебро.

То был Артюр Рембо.

И, может быть, толпились позади

Ещё другие, смутные для взгляда,

Пришедшие из рая или ада.

И не успел спросить я, что им надо,

Как слышу я в ответ:

– Переводи!

– А я сказал:

– Но я в двадцатом веке

Живу, как вам известно, господа.

Пекусь о современном человеке.

Мне некогда. Вот вы пришли сюда,

А вслед за вами римляне и греки,

А может быть этруски и ацтеки

Пожалуют. Что делать мне тогда?

Да вообще и стоит ли труда?

Вот ты, Вийон, коль за тебя я сяду

И, например, хоть о Большой Марго

Переведу как следует балладу,

Произнесёт редактор:

«О-го-го!

Ведь это же сплошное неприличье!»

Он кое-что смягчить предложит мне.

Но не предам твоей сатиры бич я

Редакционных ножниц тупизне!

Я не замажу кистью штукатура

Готическую живопись твою!

А «Иностранная литература»,

Я от тебя, Рембо, не утаю,

Дала недавно про тебя, Артюра,

И переводчиков твоих статью:*

Зачем обратно на земные тропы

Они свели твой образ неземной

Подробностью ненужной и дурной,

Что ты, корабль свой оснастив хмельной

И космос рассмотрев без телескопа,

Вдруг будто бы мальчишка озорной,

Задумал оросить гелиотропы,

На свежий воздух выйдя из пивной.

И я не говорю уж о Верлене –

Как надо понимать его псалмы,

Как вывести несчастного из тьмы противоречий?

Дверь его тюрьмы раскрыть!

Простить ему все преступленья:

Его лирическое исступленье,

Его накал до белого каленья!

------------------

* Журнал «Иностранная литература», № 2, 1962 г. (прим. Л. Мартынова)

Пускай берут иные поколенья

Ответственность такую, а не мы!

Нет, господа, коварных ваших строчек

Да не переведёт моя рука,

Понеже ввысь стремлюсь за облака,

Вперёд гляжу в грядущие века.

И вообще, какой я переводчик!

Пусть уж другие и ещё разочек

Переведут, пригладив вас слегка.

Но если бы, презрев все устрашенья,

Не сглаживая острые углы,

Я перевёл вас – всё-таки мишенью

Я стал бы для критической стрелы,

И не какой-то куро-петушиной,

Но оперённой дьявольски-умно:

Доказано бы было всё равно,

Что только грежу точности вершиной,

Но не кибернетической машиной,

А  м н о ю  это переведено,

Что в текст чужой с в о и  вложил я ноты,

К чужим с в о и прибавил я грехи,

И в результате вдумчивой работы

Я всё ж модернизировал стихи.

И это верно, братья иностранцы!

Хоть и внимаю вашим голосам,

Но изгибаться, точно дама в танце,

Как в данс-макабре или контр-дансе,

Передавать тончайшие нюансы

Средневековья или Ренессанса –

В том преуспеть я не имею шанса,

Я не могу, я существую сам!

Я не могу дословно и буквально,

Как попугай вам вторить какаду!

Пусть созданное вами гениально –

По-своему я всё переведу,

И на меня жестокую облаву

Затеет ополченье толмачей:

Мол, тать в ночи, он исказил лукаво

Значение классических вещей.

Тут слышу я:

– Дерзай, имеешь право.

И в наше время этаких вещей

Не избегали.

Антокольский Павел

Пусть поворчит, но это не беда.

Кто своего в чужое не добавил?

Так поступают всюду и всегда!

Любой из нас имеет основание

Добавить, беспристрастие храня,

В чужую скорбь своё негодованье,

В чужое тленье – своего огня.

А коль простак взялся бы за работу

Добавил бы в чужие он труды:

Трудолюбив – так собственного пота,

Ленив – так просто-напросто воды!

Прочитав этот великолепный текст и вспомнив скромно сказанное Леонидом Мартыновым, что у него «т о ж е есть стихи о переводчике» – я ещё раз ощутил радость от встречи в жизни с этим весёлым и великодушным Гулливером поэзии...

Юрий КАМЕНСКИЙ